По характеру кто-то любит кошек, кто-то — собак, а кто-то — и тех, и других. Есть и такие, что не любят никого, кроме себя. Но, кажется, самые счастливые люди — те, чьё сердце распахнуто для всех: и для мурлыкающих, и для виляющих хвостом. В душе я кошатник — что вполне соответствует моему французскому имени Bazile, звучащему изящно и чуть по-усатому. Но и к собакам я неравнодушен. Редко могу пройти по улице, чтобы не остановиться, не присесть на корточки, не погладить какого-нибудь четвероногого пушистика. В этом есть своя магия: чужая собака на секунду становится твоей, а кошка, прищурившись, разрешает прикоснуться — и на душе становится тепло.
В моём детстве, в деревенском доме, закон был прост: мы в ответе за тех, кого приручили. Жила у меня очень верная и дрессированная собака — Жучка. Она не была породистой, не участвовала в выставках, но её преданность не знала границ. Днём она грелась на солнышке, вечером внимательно слушала наши разговоры, а ночью становилась грозным сторожем — в её обязанности входило охранять дом, двор и всех нас.
Жучка жила на улице, в хорошей тёплой конуре, и с достоинством несла службу охранника и ласкового друга. Ни один чужой не мог пройти незамеченным, но своих она встречала радостным вилянием хвоста.
А кошачья братия — разномастная, пёстрая, с разными характерами — ютилась на летней террасе, пристроенной к дому. У них была своя работа: ловить мышей, а иногда, отчаянные, охотиться на птичек. Они грелись на старых креслах, драли когтями деревянные перила и мурлыкали по ночам так, что терраса казалась большой урчащей гармошкой.
Батя всегда раздавал остатки человеческой еды — тогда ведь никаких специальных кормов тогда не было — и любимой кошачьей братии, и сторожу Жучке. Он не делил их на «дворовых» и «домашних». Они были нашей семьёй.
А вот интересный случай, который мог бы стать сюжетом для доброго фильма. Как-то раз, будучи в Санкт-Петербурге и уже собираясь возвращаться в Клин, я увидел на вокзале маленького котёнка. Комочек шерсти, дрожащий среди людской суеты. Вокзал — место расставаний и встреч, но для этой крохи он мог стать последним приютом.
Помню, как сердце сжалось. Я посмотрел на отца. Отец вздохнул — и разрешил взять.
Я с трудом, но провёз этого найдёныша в поезде. Котёнок мяукал, прятался под куртку, тыкался носом в ладони. А потом вырос — в красавицу кошку, которую прозвали Питерской. В её имени остался город, где она была спасена. В её глазах — благодарность, которую кошки редко показывают, но глубоко чувствуют. Она прожила долгую жизнь, и даже сейчас, вспоминая её, я вижу тот самый петербургский вокзал, сумерки и маленький серый комочек, который выбрал меня.
Отец никогда не уничтожал котят. Для деревенского быта тех лет это было, увы, не редкость — но отец был иным. «Каждая жизнь имеет цену», — говорил он. Чаще всего малыши находили новых хозяев и спокойно уходили жить к соседям — как ближним, так и дальним. По деревне разбегались наши кошачьи дети, и это было правильно: так шире становилась та невидимая сеть добра, которую мы плели вокруг себя. Я думаю, отец знал какой-то главный секрет: когда не убиваешь, а отдаёшь — к тебе возвращается втрое.
А сейчас в нашей квартире — своя история. Живут принесённые сыном, женой и мной коты и кошки: чьи-то «временные» стали вечными, чьи-то «не знаю, что делать» превратились в любимцев. А ещё — два пса породы кокер-спаниель по кличке Гарри и золотистый ретривер по кличке Бим. Гарри — ушастый, вечно взъерошенный, с носом, который вечно вынюхивает что-то вкусное. Бим — большой, серьёзный, с глазами, полными преданности но очень игривый, а в чужим строгий осталась настороженность от старых хозяев которые его просто выкинули на улицу.
И тут начинается самое удивительное. Поговорка «живут как кошка с собакой» в нашем доме совершенно не действует. Да, бывают недопонимания — кто первый к миске, чья лежанка теплее, — но это не война, а скорее семейные разборки. Коты трутся о собачьи бока и мордочки, псы терпеливо сносят кошачьи лапы, положенные на нос. Они спят вперемешку, образуя общий, тёплый, живой клубок.
А самое трогательное происходит весной. Вот оно, наше клинское «межсезонье», когда отопление уже отключили, а на улице ещё сыро и зябко. Тогда — словно по тайному договору — все звери ложатся клубочками рядом с собаками. Гарри и Бим становятся живыми батареями: от их больших тел исходит жар, и кошки, свернувшись калачиком, прижимаются к тёплым бокам. Собаки терпят, не ворчат. Иногда лизнут соседа-кота, мол, не бойся, спи.
Глядя на это, понимаешь: мудрость животных выше нашей. Они не делят шерсть по цвету, не спорят, кто главнее. Они просто греют друг друга. И у них это получается лучше, чем у многих людей.
В душе я кошатник. Моё французское имя Bazile располагает к изяществу, независимости и чуть ленивой грации. Но я благодарен и псам — за их открытую, беззаветную любовь. А больше всего я благодарен этому дому, где ещё звучит эхо папиной доброты, где Питерская кошка стала легендой, где Жучку помнят спустя десятилетия, где Гарри и Бим терпеливо выносят кошачье общество, а весной вся эта разномастная команда собирается в один тёплый клубок.
Наверное, в этом и есть счастье — не в породистости и не в родословных. А в том, чтобы каждое утро просыпаться под аккомпанемент чьего-то мурлыканья или сопения, идти на кухню, где тебя уже ждут, и знать: здесь, под этой крышей, тебя любят. Всех. Без исключения.
А кого любите вы — кошек, собак или тех, кто не умеет выбирать?
Василий Кузьмин, фото автора